You are viewing russpress


18 октября 2014 года

Расследовавшую гибель солдат РФ 73-летнюю правозащитницу бросили в СИЗО

В Комитете солдатских матерей города Буденновска прошел обыск.

Об этом сообщает правозащитный портал Realarmy, который посвящен проблемам российской армии. По данным сайта, руководителя Комитета 73-летнюю Людмилу Богатенкову обвинили в мошенничестве, задержали и отправили в СИЗО.

Богатенкова занималась расследованием гибели российских военнослужащих на территории Украины. Как отмечают правозащитники, до понедельника с ней не сможет связаться даже адвокат. По их мнению, задержание и помещение Людмилы Богатенковой в СИЗО - это акт устрашения в связи с ее деятельностью.

"Людмила Богатенкова многие годы активно защищает военнослужащих, вскрывая факты бесчеловечного обращения и пыток солдат срочной службы. Последние месяцы она расследовала обстоятельства гибели российских военнослужащих в июле-августе 2014 года", - отмечают правозащитники. Она также является экспертом постоянной комиссии по военно-гражданским отношениям СПЧ.

В августе Богатенкова передала в Совет при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека (СПЧ) сведения о погибших 9 и 11 августа 2014 года в районе военного полигона в Ростовской области девяти российских военнослужащих, проходивших военную службу по контракту в 18 мотострелковой бригаде (в/ч 27777). Также солдатские матери составили список из 400 военных, которые могли быть убиты или ранены.

73-летняя правозащитница в начале сентября давала советы, что делать, если солдат-срочников заставляют подписывать контракты для возможной отправки в Украину.


  • James B. Comey

  • Director

  • Federal Bureau of Investigation

  • Brookings Institution

  • Washington, D.C.

  • October 16, 2014

Good morning. It’s an honor to be here.

I have been on the job as FBI Director for one year and one month. I like to express my tenure in terms of months, and I joke that I have eight years and 11 months to go, as if I’m incarcerated. But the truth is, I love this job, and I wake up every day excited to be part of the FBI.

Over the past year, I have confirmed what I long believed—that the FBI is filled with amazing people, doing an amazing array of things around the world, and doing them well. I have also confirmed what I have long known: that a commitment to the rule of law and civil liberties is at the core of the FBI. It is the organization’s spine.

But we confront serious threats—threats that are changing every day. So I want to make sure I have every lawful tool available to keep you safe from those threats.

An Opportunity to Begin a National Conversation

I wanted to meet with you to talk in a serious way about the impact of emerging technology on public safety. And within that context, I think it’s important to talk about the work we do in the FBI, and what we need to do the job you have entrusted us to do.

There are a lot of misconceptions in the public eye about what we in the government collect and the capabilities we have for collecting information.

My job is to explain and clarify where I can with regard to the work of the FBI. But at the same time, I want to get a better handle on your thoughts, because those of us in law enforcement can’t do what we need to do without your trust and your support. We have no monopoly on wisdom.

My goal today isn’t to tell people what to do. My goal is to urge our fellow citizens to participate in a conversation as a country about where we are, and where we want to be, with respect to the authority of law enforcement.

The Challenge of Going Dark

Technology has forever changed the world we live in. We’re online, in one way or another, all day long. Our phones and computers have become reflections of our personalities, our interests, and our identities. They hold much that is important to us.

And with that comes a desire to protect our privacy and our data—you want to share your lives with the people you choose. I sure do. But the FBI has a sworn duty to keep every American safe from crime and terrorism, and technology has become the tool of choice for some very dangerous people.

Unfortunately, the law hasn’t kept pace with technology, and this disconnect has created a significant public safety problem. We call it “Going Dark,” and what it means is this: Those charged with protecting our people aren’t always able to access the evidence we need to prosecute crime and prevent terrorism even with lawful authority. We have the legal authority to intercept and access communications and information pursuant to court order, but we often lack the technical ability to do so.

We face two overlapping challenges. The first concerns real-time court-ordered interception of what we call “data in motion,” such as phone calls, e-mail, and live chat sessions. The second challenge concerns court-ordered access to data stored on our devices, such as e-mail, text messages, photos, and videos—or what we call “data at rest.” And both real-time communication and stored data are increasingly encrypted.

Let’s talk about court-ordered interception first, and then we’ll talk about challenges posed by different means of encryption.

In the past, conducting electronic surveillance was more straightforward. We identified a target phone being used by a bad guy, with a single carrier. We obtained a court order for a wiretap, and, under the supervision of a judge, we collected the evidence we needed for prosecution.

Today, there are countless providers, countless networks, and countless means of communicating. We have laptops, smartphones, and tablets. We take them to work and to school, from the soccer field to Starbucks, over many networks, using any number of apps. And so do those conspiring to harm us. They use the same devices, the same networks, and the same apps to make plans, to target victims, and to cover up what they’re doing. And that makes it tough for us to keep up.

If a suspected criminal is in his car, and he switches from cellular coverage to Wi-Fi, we may be out of luck. If he switches from one app to another, or from cellular voice service to a voice or messaging app, we may lose him. We may not have the capability to quickly switch lawful surveillance between devices, methods, and networks. The bad guys know this; they’re taking advantage of it every day.

In the wake of the Snowden disclosures, the prevailing view is that the government is sweeping up all of our communications. That is not true. And unfortunately, the idea that the government has access to all communications at all times has extended—unfairly—to the investigations of law enforcement agencies that obtain individual warrants, approved by judges, to intercept the communications of suspected criminals.

Some believe that the FBI has these phenomenal capabilities to access any information at any time—that we can get what we want, when we want it, by flipping some sort of switch. It may be true in the movies or on TV. It is simply not the case in real life.

It frustrates me, because I want people to understand that law enforcement needs to be able to access communications and information to bring people to justice. We do so pursuant to the rule of law, with clear guidance and strict oversight. But even with lawful authority, we may not be able to access the evidence and the information we need.

Current law governing the interception of communications requires telecommunication carriers and broadband providers to build interception capabilities into their networks for court-ordered surveillance. But that law, the Communications Assistance for Law Enforcement Act, or CALEA, was enacted 20 years ago—a lifetime in the Internet age. And it doesn’t cover new means of communication. Thousands of companies provide some form of communication service, and most are not required by statute to provide lawful intercept capabilities to law enforcement.

What this means is that an order from a judge to monitor a suspect’s communication may amount to nothing more than a piece of paper. Some companies fail to comply with the court order. Some can’t comply, because they have not developed interception capabilities. Other providers want to provide assistance, but they have to build interception capabilities, and that takes time and money.

The issue is whether companies not currently subject to the Communications Assistance for Law Enforcement Act should be required to build lawful intercept capabilities for law enforcement. We aren’t seeking to expand our authority to intercept communications. We are struggling to keep up with changing technology and to maintain our ability to actually collect the communications we are authorized to intercept.

And if the challenges of real-time interception threaten to leave us in the dark, encryption threatens to lead all of us to a very dark place.

Encryption is nothing new. But the challenge to law enforcement and national security officials is markedly worse, with recent default encryption settings and encrypted devices and networks—all designed to increase security and privacy.

With Apple’s new operating system, the information stored on many iPhones and other Apple devices will be encrypted by default. Shortly after Apple’s announcement, Google announced plans to follow suit with its Android operating system. This means the companies themselves won’t be able to unlock phones, laptops, and tablets to reveal photos, documents, e-mail, and recordings stored within.

Both companies are run by good people, responding to what they perceive is a market demand. But the place they are leading us is one we shouldn’t go to without careful thought and debate as a country.

At the outset, Apple says something that is reasonable—that it’s not that big a deal. Apple argues, for example, that its users can back-up and store much of their data in “the cloud” and that the FBI can still access that data with lawful authority. But uploading to the cloud doesn’t include all of the stored data on a bad guy’s phone, which has the potential to create a black hole for law enforcement.

And if the bad guys don’t back up their phones routinely, or if they opt out of uploading to the cloud, the data will only be found on the encrypted devices themselves. And it is people most worried about what’s on the phone who will be most likely to avoid the cloud and to make sure that law enforcement cannot access incriminating data.

Encryption isn’t just a technical feature; it’s a marketing pitch. But it will have very serious consequences for law enforcement and national security agencies at all levels. Sophisticated criminals will come to count on these means of evading detection. It’s the equivalent of a closet that can’t be opened. A safe that can’t be cracked. And my question is, at what cost?

Correcting Misconceptions

Some argue that we will still have access to metadata, which includes telephone records and location information from telecommunications carriers. That is true. But metadata doesn’t provide the content of any communication. It’s incomplete information, and even this is difficult to access when time is of the essence. I wish we had time in our work, especially when lives are on the line. We usually don’t.

There is a misconception that building a lawful intercept solution into a system requires a so-called “back door,” one that foreign adversaries and hackers may try to exploit.

But that isn’t true. We aren’t seeking a back-door approach. We want to use the front door, with clarity and transparency, and with clear guidance provided by law. We are completely comfortable with court orders and legal process—front doors that provide the evidence and information we need to investigate crime and prevent terrorist attacks.

Cyber adversaries will exploit any vulnerability they find. But it makes more sense to address any security risks by developing intercept solutions during the design phase, rather than resorting to a patchwork solution when law enforcement comes knocking after the fact. And with sophisticated encryption, there might be no solution, leaving the government at a dead end—all in the name of privacy and network security.

Another misperception is that we can somehow guess the password or break into the phone with a so-called “brute force” attack. Even a supercomputer would have difficulty with today’s high-level encryption, and some devices have a setting whereby the encryption key is erased if someone makes too many attempts to break the password, meaning no one can access that data.

Finally, a reasonable person might also ask, “Can’t you just compel the owner of the phone to produce the password?” Likely, no. And even if we could compel them as a legal matter, if we had a child predator in custody, and he could choose to sit quietly through a 30-day contempt sentence for refusing to comply with a court order to produce his password, or he could risk a 30-year sentence for production and distribution of child pornography, which do you think he would choose?

Case Examples

Think about life without your smartphone, without Internet access, without texting or e-mail or the apps you use every day. I’m guessing most of you would feel rather lost and left behind. Kids call this FOMO, or “fear of missing out.”

With Going Dark, those of us in law enforcement and public safety have a major fear of missing out—missing out on predators who exploit the most vulnerable among us...missing out on violent criminals who target our communities...missing out on a terrorist cell using social media to recruit, plan, and execute an attack.

Criminals and terrorists would like nothing more than for us to miss out. And the more we as a society rely on these devices, the more important they are to law enforcement and public safety officials. We have seen case after case—from homicides and car crashes to drug trafficking, domestic abuse, and child exploitation—where critical evidence came from smartphones, hard drives, and online communication.

Let’s just talk about cases involving the content of phones.

In Louisiana, a known sex offender posed as a teenage girl to entice a 12-year-old boy to sneak out of his house to meet the supposed young girl. This predator, posing as a taxi driver, murdered the young boy and tried to alter and delete evidence on both his and the victim’s cell phones to cover up his crime. Both phones were instrumental in showing that the suspect enticed this child into his taxi. He was sentenced to death in April of this year.

In Los Angeles, police investigated the death of a 2-year-old girl from blunt force trauma to her head. There were no witnesses. Text messages stored on her parents’ cell phones to one another and to their family members proved the mother caused this young girl’s death and that the father knew what was happening and failed to stop it. Text messages stored on these devices also proved that the defendants failed to seek medical attention for hours while their daughter convulsed in her crib. They even went so far as to paint her tiny body with blue paint—to cover her bruises—before calling 911. Confronted with this evidence, both parents pled guilty.

In Kansas City, the DEA investigated a drug trafficking organization tied to heroin distribution, homicides, and robberies. The DEA obtained search warrants for several phones used by the group. Text messages found on the phones outlined the group’s distribution chain and tied the group to a supply of lethal heroin that had caused 12 overdoses—and five deaths—including several high school students.

In Sacramento, a young couple and their four dogs were walking down the street at night when a car ran a red light and struck them—killing their four dogs, severing the young man’s leg, and leaving the young woman in critical condition. The driver left the scene, and the young man died days later. Using “red light cameras” near the scene of the accident, the California Highway Patrol identified and arrested a suspect and seized his smartphone. GPS data on his phone placed the suspect at the scene of the accident and revealed that he had fled California shortly thereafter. He was convicted of second-degree murder and is serving a sentence of 25 years to life.

The evidence we find also helps exonerate innocent people. In Kansas, data from a cell phone was used to prove the innocence of several teens accused of rape. Without access to this phone, or the ability to recover a deleted video, several innocent young men could have been wrongly convicted.

These are cases in which we had access to the evidence we needed. But we’re seeing more and more cases where we believe significant evidence is on that phone or a laptop, but we can’t crack the password. If this becomes the norm, I would suggest to you that homicide cases could be stalled, suspects could walk free, and child exploitation might not be discovered or prosecuted. Justice may be denied, because of a locked phone or an encrypted hard drive.

My Thoughts

I’m deeply concerned about this, as both a law enforcement officer and a citizen. I understand some of this thinking in a post-Snowden world, but I believe it is mostly based on a failure to understand why we in law enforcement do what we do and how we do it.

I hope you know that I’m a huge believer in the rule of law. But I also believe that no one in this country should be above or beyond the law. There should be no law-free zone in this country. I like and believe very much that we need to follow the letter of the law to examine the contents of someone’s closet or someone’s cell phone. But the notion that the marketplace could create something that would prevent that closet from ever being opened, even with a properly obtained court order, makes no sense to me.

I think it’s time to ask: Where are we, as a society? Are we no longer a country governed by the rule of law, where no one is above or beyond that law? Are we so mistrustful of government—and of law enforcement—that we are willing to let bad guys walk away...willing to leave victims in search of justice?

There will come a day—and it comes every day in this business—where it will matter a great deal to innocent people that we in law enforcement can’t access certain types of data or information, even with legal authorization. We have to have these discussions now.

I believe people should be skeptical of government power. I am. This country was founded by people who were worried about government power—who knew that you cannot trust people in power. So they divided government power among three branches, with checks and balances for each. And they wrote a Bill of Rights to ensure that the “papers and effects” of the people are secure from unreasonable searches.

But the way I see it, the means by which we conduct surveillance through telecommunication carriers and those Internet service providers who have developed lawful intercept solutions is an example of government operating in the way the founders intended—that is, the executive, the legislative, and the judicial branches proposing, enacting, executing, and overseeing legislation, pursuant to the rule of law.

Perhaps it’s time to suggest that the post-Snowden pendulum has swung too far in one direction—in a direction of fear and mistrust. It is time to have open and honest debates about liberty and security.

Some have suggested there is a conflict between liberty and security. I disagree. At our best, we in law enforcement, national security, and public safety are looking for security that enhances liberty. When a city posts police officers at a dangerous playground, security has promoted liberty—the freedom to let a child play without fear.

The people of the FBI are sworn to protect both security and liberty. It isn’t a question of conflict. We must care deeply about protecting liberty through due process of law, while also safeguarding the citizens we serve—in every investigation.

Where Do We Go from Here?

These are tough issues. And finding the space and time in our busy lives to understand these issues is hard. Intelligent people can and do disagree, and that’s the beauty of American life—that smart people can come to the right answer.

I’ve never been someone who is a scaremonger. But I’m in a dangerous business. So I want to ensure that when we discuss limiting the court-authorized law enforcement tools we use to investigate suspected criminals that we understand what society gains and what we all stand to lose.

We in the FBI will continue to throw every lawful tool we have at this problem, but it’s costly. It’s inefficient. And it takes time.

We need to fix this problem. It is long past time.

We need assistance and cooperation from companies to comply with lawful court orders, so that criminals around the world cannot seek safe haven for lawless conduct. We need to find common ground. We care about the same things. I said it because I meant it. These companies are run by good people. And we know an adversarial posture won’t take any of us very far down the road.

We understand the private sector’s need to remain competitive in the global marketplace. And it isn’t our intent to stifle innovation or undermine U.S. companies. But we have to find a way to help these companies understand what we need, why we need it, and how they can help, while still protecting privacy rights and providing network security and innovation. We need our private sector partners to take a step back, to pause, and to consider changing course.

We also need a regulatory or legislative fix to create a level playing field, so that all communication service providers are held to the same standard and so that those of us in law enforcement, national security, and public safety can continue to do the job you have entrusted us to do, in the way you would want us to.

Perhaps most importantly, we need to make sure the American public understands the work we do and the means by which we do it.

I really do believe we can get there, with a reasoned and practical approach. And we have to get there together. I don’t have the perfect solution. But I think it’s important to start the discussion. I’m happy to work with Congress, with our partners in the private sector, with my law enforcement and national security counterparts, and with the people we serve, to find the right answer—to find the balance we need.

Thank you for having me here today.


17 октября 2014 года

Крым, бутерброд и полцарства

Какая интересная пьянка пошла с этим Крымом.

«Крым не бутерброд», - считает Алексей Навальный. «Если я стану президентом России, Крым я не отдам», пишет в «Твиттере» Михаил Ходорковский.

«Мальчик, а что бы ты сделал, если бы стал слоном»?

Я вот всего три дня провел не в России, и даже всего через три дня нормальной жизни бредовость конструкции «Если я буду президентом, я Крым не отдам» - настолько очевиден, что как-то прям и неловко обсуждать.

Во-первых, чтобы рассуждать о том, отдашь ты что-то или не отдашь, это что-то нужно иметь. МБХ и ААН Крым не отдадут, пардон, откуда? С чего они взяли, что он у них есть? Россия оккупировала часть суверенного государства. Эта оккупация не признана ни одним другим государством в мировом сообществе. Во всем мире границы Украины на картах не изменились ни на сантиметр. Мир не знает никакого другого государства «Украина», кроме как с Крымом в её составе. Мир не знает никакого другого государства «Россия», кроме как без Крыма в её составе. Никаких договоров с признанием и утверждением новых границ не произошло.

Что вы, пардон, будете «отдавать»?

В мире не существует вопроса - отдавать России Крым или не отдавать.

В мире вопрос ставится совершенно иначе - когда Россия уберется со своми танками с оккупированной территории другой страны.

Вот и всё.

И - второе. Главное.

Если ты будешь Президентом - именно Президентом - то в этой системе координат даже вопроса «отдам или не отдам» не сможет возникнуть по определению. Потому что Президент - должность выборная. Должность, выборная в результате честных свободных выборов, проведенных в демократической стране в соответствии с международными правами, конвенциями, свободами и законами, признанными мировым сообществом как состоявшиеся и в партнерстве с ним.

В такой ситуации вопроса «отдам я или подумаю еще» возникнуть не может априори.

Потому что не ты будешь решать, отдавать или нет. Ты не вершитель судеб стран, земель и народов. Ты - лишь гарант исполнения законов. В том числе и международных. Всем, кто считал иначе, была предоставлена возможность подумать о своих ошибках в славных городах Нюрнберге и Гааге.

А если вопрос «отдам я или не отдам» у тебя все же возникает - ты будешь не Президентом.

Ты будешь просто очередным новым царьком.

Вот и всё.

Аркадий Бабченко, «Эхо Москвы»

16 October 2014 @ 09:24 am


October 16th, 13:51

На одном из семинаров русских дней в Стокгольме модератор моего выступления протягивает мне записку: "В зале сотрудник посольства РФ".  Фу, как пошло, думаю. Кагэбэшники, записки, полувзгляды, докладные куда надо, ошибка резидента… Какая дешевка. Как в худших советских фильмах.

Сотрудника посольства видно за версту. В костюме (к тому же не самом лучшем), при галстуке, с сосредоточенным лицом конспектирует выступления… И ведь будет сидеть три дня, писать свои докладные, получать за это суточные, командировочные, потом повышение по службе, потом станет замом, а потом и первым. И будет думать, что делает важное дело. И все это из моего кармана…

На паспортном контроле в Шереметьево протягиваю паспорт. Девушка С Суровым Лицом Осознающим Важность Борьбы Со Шпионами берет это главнейшую в жизни россиянина бумажку, сканирует, печатает-вбивает что-то там свое, смотрит в компьютер, потом поднимает трубку и говорит в неё тихо-тихо, чтобы клиент не слышал:
- Бабченко.

О чем говорят дальше, я не слышу. Что-то она там кгбшнику докладывает с сосредоточенным лицом. Минуты три. Он её спрашивает, она, глядя в компьютер, отвечает.

Впервые так открыто. Раньше они всегда старались делать вид, что не шпионят за инакомыслящими. Теперь - перестали стеснятся. Все мои знакомые оппозиционеры говорят то же самое. Какой-то новый уровень открылся. Меняется стратегия. Может, не зря все же сотрудники посольств по всему миру строчат свои бумажки…

Наконец девушка кладет трубку. Глаза не поднимает.

Ну? Что же дальше? Арест? Депортация? Лишение гражданства? Поменяли хулигана на Луиса Корвалана? Что дальше?
- Разрешили? - спрашиваю.

- Да, - очень серьезно, без тени шутки, отвечает она. В интонации отчетливо слышно "пока еще". Беззащитный паспорт, клацанье печатью, въездной штамп с милостивым разрешением от КГБ приехать мне в мою же страну. Пока еще.

Здравствуй, Родина.

October 14th, 2014 - 14 октября 2014 года

How Vladimir Putin is revolutionizing information warfare
- Как Владимир Путин революционизирует информационную войну.

- Питер Померанцев
Kara Gordon/The Atlantic

At the NATO summit in Wales last week, General Philip Breedlove, the military alliance’s top commander, made a bold declaration. Russia, he said, is waging “the most amazing information warfare blitzkrieg we have ever seen in the history of information warfare.”

Выступая на прошлой неделе на саммите НАТО в Уэльсе, главнокомандующий войсками НАТО в Европе генерал Филип Бридлав (Philip Breedlove) сделал смелое заявление. Россия, заявил он, проводит «поразительный блицкриг информационной войны, какого мы не видели за всю историю».

It was something of an underestimation. The new Russia doesn’t just deal in the petty disinformation, forgeries, lies, leaks, and cyber-sabotage usually associated with information warfare. It reinvents reality, creating mass hallucinations that then translate into political action. Take Novorossiya, the name Vladimir Putin has given to the huge wedge of southeastern Ukraine he might, or might not, consider annexing. The term is plucked from tsarist history, when it represented a different geographical space. Nobody who lives in that part of the world today ever thought of themselves as living in Novorossiya and bearing allegiance to it—at least until several months ago. Now, Novorossiya is being imagined into being: Russian media are showing maps of its ‘geography,’ while Kremlin-backed politicians are writing its ‘history’ into school textbooks. There’s a flag and even a news agency (in English and Russian). There are several Twitter feeds. It’s like something out of a Borges story—except for the very real casualties of the war conducted in its name.

Но это было что-то вроде недооценки. Новая Россия занимается не просто мелкой дезинформацией, подделками, ложью, утечками и кибернетическими диверсиями, которые являются обычными средствами информационной войны. Она изобретает действительность, создавая массовые галлюцинации, которые затем превращаются в политические действия. Возьмем Новороссию. Такое название Владимир Путин дал огромной территории на юго-востоке Украины, которую он планирует аннексировать, а может, и нет. Название это взято из царской истории, но тогда оно обозначало иное географическое пространство. Ни один человек, живущий сегодня в этой части мира, еще несколько месяцев назад даже не думал о том, что он житель Новороссии, и не испытывал никакой преданности этой территории. Но сейчас Новороссию силой воображения превратили в факт. Российские средства массовой информации показывают ее «географические» карты, а пользующиеся поддержкой Кремля политики вписывают ее «историю» в школьные учебники. У Новороссии есть флаг и даже информационное агентство (на русском и английском языке), есть несколько новостных лент в «Твиттере». Это что-то похожее на фантазии Борхеса — если не считать очень реальные потери на войне, которая ведется во имя Новороссии.

The invention of Novorossiya is a sign of Russia’s domestic system of information manipulation going global. Today’s Russia has been shaped by political technologists—the viziers of the system who, like so many post-modern Prosperos, conjure up puppet political parties and the simulacra of civic movements to keep the nation distracted as Putin’s clique consolidates power. In the philosophy of these political technologists, information precedes essence. “I remember creating the idea of the ‘Putin majority’ and hey, presto, it appeared in real life,” Gleb Pavlovsky, a political technologist who worked on Putin's election campaigns but has since left the Kremlin, told me recently. “Or the idea that ‘there is no alternative to Putin.’ We invented that. And suddenly there really was no alternative.”

Изобретение Новороссии — это признак глобализации внутрироссийской системы манипулирования информацией. Имидж сегодняшней России формируют политтехнологи — визири системы, которые, подобно современным волшебникам, показывают фокусы с созданием марионеточных политических партий и симулякров гражданских движений, чтобы отвлечь народ, пока путинская клика консолидирует свою власть. В системе воззрений таких политтехнологов информация предваряет сущность. «Я помню, как создавал идею „путинского большинства“, и даже опомниться не успел, как оно появилось в реальной жизни, — рассказал мне недавно политтехнолог Глеб Павловский, который работал в предвыборных штабах Путина, но потом покинул Кремль. — Или идею о том, что „альтернативы Путину не существует“. Это наше изобретение. И вдруг альтернативы действительно не стало».

“If previous authoritarian regimes were three parts violence and one part propaganda,” argues Igor Yakovenko, a professor of journalism at the Moscow State Institute of International Relations, “this one is virtually all propaganda and relatively little violence. Putin only needs to make a few arrests—and then amplify the message through his total control of television.”

«Если прежние авторитарные режимы на три четверти состояли из насилия и на одну четверть из пропаганды, — утверждает преподаватель журналистики из Московского государственного института международных отношений Игорь Яковенко, — то этот практически полностью состоит из пропаганды и из очень небольшого количества насилия. Путину достаточно произвести всего несколько арестов — а затем усилить сигнал через телевидение, которое находится под его тотальным контролем».

We saw a similar dynamic at work on the international stage in the final days of August, when an apparent Russian military incursion into Ukraine—and a relatively minor one at that—was made to feel momentously threatening. Putin invoked the need for talks on the statehood of southeastern Ukraine (with language that seemed almost purposefully ambiguous), leaving NATO stunned and Kiev intimidated enough to agree to a ceasefire. Once again, the term ‘Novorossiya’ made its way into Putin’s remarks, creating the sense that large territories were ready to secede from Ukraine when, in reality, the insurgents hold only a sliver of land. (For an earlier example of these geopolitical tricks, see Dmitry Medvedev’s presidency from 2008 to 2012, when Russia’s decoy leader inspired American faith in the possibility of a westward-facing Russia while giving the Kremlin time to cement power at home and entrench its networks abroad.)

Аналогичную динамику мы наблюдали в действии на международной арене в последние дни августа, когда российское военное вторжение на территорию Украины, которое было весьма незначительным, раздули до чудовищных размеров и сделали чем-то исключительно опасным и ужасным. Путин заговорил о необходимости провести переговоры о государственности юго-востока Украины (в тональности, которая показалась преднамеренно двусмысленной), ошеломив НАТО и запугав Киев до такой степени, что он согласился на прекращение огня. Термин «Новороссия» снова появился в высказываниях Путина, создав ощущение того, что крупные территории готовы выйти из состава Украины, хотя в действительности сепаратисты удерживают лишь крохотную полоску земли. (Есть и другой, более ранний пример таких геополитических трюков. Давайте вспомним президентство Дмитрия Медведева с 2008 по 2012 год, когда фиктивный российский руководитель внушил американцам веру в возможность того, что Россия повернется лицом к Западу, и дал Кремлю достаточный запас времени для укрепления власти внутри страны и своих позиций за рубежом.)


The belief in the absolute power of propaganda has roots in Soviet thinking. Jacques Ellul, in his classic 1965 study of the subject, wrote, “The Communists, who do not believe in human nature but only in the human condition, believe that propaganda is all-powerful, legitimate (whenever they employ it), and instrumental in creating a new type of man.”

Вера в абсолютную власть пропаганды уходит корнями в советское мышление. Философ Жак Эллюль (Jacques Ellul) в своем классическом исследовании на эту тему, написанном в 1965 году, заявлял: «Коммунисты, не верящие в человеческую природу, и верящие только в человеческое состояние, считают пропаганду всемогущим, легитимным (когда они ее используют) и полезным инструментом для создания человека нового типа».

But there is one great difference between Soviet propaganda and the latest Russian variety. For the Soviets, the idea of truth was important—even when they were lying. Soviet propaganda went to great lengths to ‘prove’ that the Kremlin’s theories or bits of disinformation were fact. When the U.S. government accused the Soviets of spreading disinformation—such as the story that the CIA invented AIDS as a weapon—it would cause howls of outrage from top Russian figures, including General Secretary Mikhail Gorbachev.

Но есть одно большое различие между советской пропагандой и ее новейшей российской версией. Для Советов была важна идея правды — даже когда они лгали. Советская пропаганда шла на многое ради «доказательства» того, что кремлевские теории и информация соответствуют действительности. Когда американское правительство обвиняло Советы в распространении дезинформации (такой как придуманная история о том, что ЦРУ изобрело СПИД в качестве оружия), высокопоставленные российские деятели, включая генерального секретаря Михаила Горбачева, разражались воплями возмущения.

In today’s Russia, by contrast, the idea of truth is irrelevant. On Russian ‘news’ broadcasts, the borders between fact and fiction have become utterly blurred. Russian current-affairs programs feature apparent actors posing as refugees from eastern Ukraine, crying for the cameras about invented threats from imagined fascist gangs. During one Russian news broadcast, a woman related how Ukrainian nationalists had crucified a child in the eastern Ukrainian city of Sloviansk.

Но в сегодняшней России идея правды не имеет никакого значения. В российским программах «новостей» граница между фактом и вымыслом полностью стерлась. Там явные актеры играют беженцев с востока Украины, рыдая на камеры и вещая о вымышленных угрозах со стороны воображаемых фашистских банд. В одной информационной программе женщина поведала о том, как украинские националисты распяли ребенка в городе Славянске.

When Alexei Volin, Russia’s deputy minister of communications, was confronted with the fact that the crucifixion story was a fabrication, he showed no embarrassment, instead suggesting that all that mattered were ratings. “The public likes how our main TV channels present material, the tone of our programs,” he said. “The share of viewers for news programs on Russian TV has doubled over the last two months.” The Kremlin tells its stories well, having mastered the mixture of authoritarianism and entertainment culture. The notion of ‘journalism,’ in the sense of reporting ‘facts’ or ‘truth,’ has been wiped out. In a lecture last year to journalism students at Moscow State University, Volin suggested that students forget about making the world a better place. “We should give students a clear understanding: They are going to work for The Man, and The Man will tell them what to write, what not to write, and how this or that thing should be written,” he said. “And The Man has the right to do it, because he pays them.”

Когда российскому заместителю министра связи и массовых коммуникаций Алексею Волину предъявили доказательства того, что история о распятии была сфабриковано, он ничуть не смутился и заявил, что самое главное это рейтинги. «Публике нравится, как наши ведущие телеканалы представляют материал, нравится тональность наших передач, — сказал он. — Количество зрителей новостных программ на российском телевидении за последние два месяца удвоилось». Кремль хорошо рассказывает свои истории, поскольку он прекрасно овладел смесью авторитаризма и культуры развлечений. Понятие «журналистики» как передачи фактов и правды полностью исчезло. Выступая в прошлом году перед студентами факультета журналистики Московского государственного университета с лекцией, Волин заявил, что студентам лучше забыть о своих стремлениях изменить мир к лучшему. «Мы должны дать студентам ясное понимание: они будут работать на Человека, и Человек скажет им, что писать, что не писать, и как писать ту или иную вещь, — сказал он. — И Человек имеет право поступать таким образом, потому что он им платит».

The point of this new propaganda is not to persuade anyone, but to keep the viewer hooked and distracted—to disrupt Western narratives rather than provide a counternarrative. It is the perfect genre for conspiracy theories, which are all over Russian TV. When the Kremlin and its affiliated media outlets spat out outlandish stories about the downing of Malaysia Airlines Flight 17 over eastern Ukraine in July—reports that characterized the crash as everything from an assault by Ukrainian fighter jets following U.S. instructions, to an attempted NATO attack on Putin’s private jet—they were trying not so much to convince viewers of any one version of events, but rather to leave them confused, paranoid, and passive—living in a Kremlin-controlled virtual reality that can no longer be mediated or debated by any appeal to "truth".

Смысл и цель этой новой пропаганды не в том, чтобы кого-то убедить, а в том, чтобы держать зрителя на крючке и отвлекать его, дабы разрушать изложение фактов западными СМИ, не создавая при этом контр-изложение этих фактов. Это идеальный жанр для конспирологии, которая наводнила российское телевидение многочисленными теориями заговоров. Когда Кремль и связанные с ним средства массовой информации изрыгали из себя диковинные истории о сбитом в июле самолете Малайзийских авиалиний МН17 в небе над восточной Украиной, в которых чего только не было — и нападение украинских истребителей по указке США, и попытка НАТО сбить самолет Путина — они даже не пытались убедить зрителей в правдивости той или иной версии событий. Для них важнее было сбить их с толку, породить у них паранойю и пассивность, чтобы аудитория жила в контролируемой Кремлем виртуальной реальности, которую больше нельзя оспорить и подвергнуть сомнению призывами к "правде".

Now Russia is exporting its reality-reinventing model through the hundreds of millions of dollars that it spends on international broadcasters like the rolling, multilingual news channel RT (Russia Today). Domestically, RT helps convince Russians that their government is strong enough to compete with the CNNs of the world. In the United States, RT isn’t taken too seriously (if the channel manages to sow some doubt among Americans, all the better in Moscow's view). But in Europe, Russian propaganda is more potent, working alongside the Kremlin’s influence over local media as well as economic and energy pressures.

Сегодня Россия экспортирует эту модель преобразованной реальности, тратя сотни миллионов долларов на зарубежное вещание, примером которого является горластый многоязычный новостной канал RT (Russia Today). Внутри страны RT помогает убедить россиян в том, что их власть достаточно сильна и способна конкурировать с разными там CNN. В США RT всерьез не воспринимают (если каналу удается посеять какие-то семена сомнений среди американцев, то и это уже хорошо, как считает Москва). Но в Европе российская пропаганда воздействует сильнее, поскольку она работает параллельно Кремлю, который оказывает влияние на местные СМИ, а также осуществляет экономическое и энергетическое давление.

The situation is tensest in the Baltic countries, whose large Russian populations are serviced by Russian-language TV channels like the Latvia-based PBK, which receives Kremlin programs at very low rates. ‘‘Huge parts of our population live in a separate reality created by Russian media,” says Raul Rebane, an expert on propaganda in Estonia, where a quarter of the population is ethnic Russian. “This makes consensual politics impossible.” In his research on how Bulgarian media covered the conflict in Ukraine, Christo Grozev, of the Bulgaria-based Risk Management Lab, found that the majority of the country’s newspapers followed Russian rather than Ukrainian narratives about events such as the downing of Flight MH17. “It’s not merely a case of sympathy or language,” Grozev says. “The Russian media just tell more and better stories, and that’s what gets reprinted.” Organizations like the Ukraine-based have been working hard to expose disinformation in Russian and foreign media. But for every ‘fake’ they catch, Kremlin-allied news outlets produce a thousand more. These news organizations don’t care if they’re caught in a lie. They care only about clicks and being compelling.

Напряженнее всего ситуация в прибалтийских странах, где многочисленное русское население смотрит русскоязычные телеканалы, такие как латвийский ПБК (Первый балтийский канал), получающий кремлевские программы по очень низким ценам. «Огромная часть нашего населения живет в отдельной реальности, создаваемой российскими СМИ. Из-за этого проводить согласованную политику консенсуса в стране невозможно», — говорит специалист по пропаганде в Эстонии Рауль Ребане (Raul Rebane). В этой стране каждый четвертый житель — русский. Христо Грозев (Christo Grozev) из болгарской компании Risk Management Lab выяснил, что большинство газет в его стране следуют российской, а не украинской версии таких событий как уничтожение рейса МН17. «Дело не только в симпатиях или языке, — говорит Грозев. — Российские СМИ просто предлагают больше историй лучшего качества, и все это перепечатывается». Такие организации как украинская активно разоблачают дезинформацию в российских и зарубежных СМИ. Но на каждый разоблаченный ими «фейк» контролируемые Кремлем СМИ выдают тысячу новых. Эти новостные организации не боятся, что их поймают на лжи. Они думают только о количестве посещений и о своей привлекательности.

Like its domestic equivalents, RT also focuses on conspiracy theories—from 9/11 truthers to the hidden Zionist hand in Syria’s civil war. Western critics often snigger at these claims, but the coverage has a receptive audience. In a recent paper, “The Conspiratorial Mindset in the Age of Transition,” which examined conspiracy theories in France, Hungary, and Slovakia, a team of researchers from leading European think tanks reported that supporters of far-right parties tend to be more likely than supporters of other parties to believe in conspiracies. And right-wing nationalist parties, which are often allied ideologically and financially with the Kremlin, are rising. In Hungary, Jobbik is now the second-largest political party. In France, Marine Le Pen’s National Front recently won 25 percent of the vote in elections for the European parliament.

Подобно российским телеканалам для внутренней аудитории, RT тоже уделяет большое внимание теориям заговоров — от борцов за правду об 11 сентября до тайной причастности сионистов к гражданской войне в Сирии. Западные критики часто посмеиваются над этими повествованиями, однако у таких программ весьма отзывчивая аудитория. В подготовленном недавно докладе «Заговорщические умонастроения в переходную эпоху», где анализируются конспирологические теории во Франции, Венгрии и Словакии, группа исследователей из ведущих европейских «фабрик мысли» сообщает, что сторонники крайне правых партий обычно чаще верят в заговоры, нежели те, кто поддерживает другие партии. А сегодня правые националистические партии, которые часто имеют идеологические и финансовые связи с Кремлем, находятся на подъеме. В Венгрии партия «Йоббик» («За лучшую Венгрию») вышла на второе место. Во Франции Национальный фронт Марин Ле Пен (Marine Le Pen) недавно получил 25 % голосов на выборах в Европейский парламент.

“Is there more interest in conspiracy theories because far-right parties are growing, or are far-right parties growing because more conspiracy thinking is being pumped into the information space?” asks Gleb Pavlovsky, a little wickedly.

The United States, meanwhile, is struggling with its messaging to the outside world. America is in an “information war and we are losing that war,” Hillary Clinton told Congress in 2011, citing the success of Russian and Chinese media.

«Интерес к теориям заговоров усиливается из-за роста крайне правых партий, или это крайне правые партии усиливаются благодаря тому, что конспирологическое мышление нагнетается в информационное пространство?» — лукаво спрашивает Глеб Павловский.

Между тем, Соединенные Штаты никак не могут разобраться с сигналами, которые они подают внешнему миру. Америка находится в состоянии «информационной войны, и мы эту войну проигрываем», — заявила в 2011 году в конгрессе Хиллари Клинтон (Hillary Clinton), указав на успехи российских и китайских СМИ.


Just as the Kremlin’s international propaganda campaign intensifies, the West is having its own crisis of faith in the idea of ‘truth.’ It’s been a long time coming. Back in 1962, Daniel Boorstin, who would later serve as librarian of the U.S. Congress, wrote in The Image about how advances in advertising and television meant, “The question, ‘Is it real?’ is less important than, ‘Is it newsworthy?’ ... We are threatened by a new and a peculiarly American menace … the menace of unreality.” By the 2000s, this idea had moved from the realm of commerce to the realm of high politics, captured in the now-legendary quote from an unnamed George W. Bush aide in The New York Times: “We’re an empire now, and when we act, we create our own reality. And while you’re studying that reality—judiciously, as you will—we’ll act again, creating other new realities, which you can study too, and that’s how things will sort out. We’re history’s actors … and you, all of you, will be left to just study what we do.”

В условиях, когда Кремль активизирует свою кампанию международной пропаганды, на Западе появился свой собственный кризис веры в идею «правды». Он назревал уже давно. В 1962 году Дэниел Бурстин (Daniel Boorstin), которому позднее довелось стать директором библиотеки конгресса США, написал о том, как из-за успехов рекламы и телевидения на смену вопросу «Правда ли это?», который теряет свою значимость, приходит другой вопрос: «Заслуживает ли это освещения в СМИ?». «Перед нами встает новая и особенная американская угроза ... угроза нереальности». К началу 21-го века эта идея переместилась из сферы коммерции в область высокой политики, и она запечатлелась в ставшем сейчас легендарном высказывании безымянного помощника Джорджа Буша-младшего (George W. Bush) в New York Times: «Мы теперь империя, и когда мы действуем, то создаем свою собственную реальность. А пока вы изучаете эту реальность, изучаете прилежно, мы снова действуем, и снова создаем другие новые реальности, которые вы тоже изучаете. Так все и работает. Мы актеры истории ... а вам, всем вам остается только изучать то, что мы делаем».

The pressure on reality from capitalism and Capitol Hill coincides with an anti-establishment drive in the U.S. that likewise claims that all truth is relative. In a Prospect magazine review of Glenn Greenwald’s No Place to Hide, for instance, George Packer writes, “Greenwald has no use for the norms of journalism. He rejects objectivity, as a reality and an ideal.” (Similarly, RT’s managing director once told me that “there is no such thing as objective reporting.”) Examining the sins of omission, biased value judgments, and half-truths in Greenwald’s book, Packer concludes that “they reveal a mind that has liberated itself from the basic claims of fairness. Once the norms of journalism are dismissed, a number of constraints and assumptions fall away.” The ties that bind Greenwald and the Kremlin consist of more than a shared desire to ensure Edward Snowden’s safety. In some dark, ideological wood, Putin the authoritarian gay-basher and Greenwald the gay, leftist-libertarian meet and agree. And as the consensus for reality-based politics fractures, that space becomes ripe for exploitation. It’s precisely this trend that the Kremlin hopes to exploit.

Давление на действительность со стороны капитализма и Капитолийского холма совпадает с выступлениями против истэблишмента в США, который точно так же утверждает, что вся правда относительна. В своей рецензии на книгу Гленна Гринуолда (Glenn Greenwald) «Негде спрятаться» (No Place to Hide), опубликованной в журнале Prospect, Джордж Пэкер (George Packer) пишет: «Гринуолду не нужны нормы журналистики. Он отвергает объективность как реальность и как идеал». (Точно так же, директор RT как-то заявила мне, что «такой вещи как объективный репортаж не существует».) Исследуя в книге Гринуолда такие грехи как недомолвки, предвзятые оценочные суждения и полуправду, Пэкер приходит к следующему выводу: «Они изобличают ум, который освободился от основополагающих претензий на честность и справедливость. А когда нормы журналистики отбрасываются в сторону, многие ограничения и посылки просто исчезают». Те узы, которые связывают Гринуолда и Кремль, состоят не только из общего желания обеспечить безопасность Сноудену (Edward Snowden). Авторитарный лупцеватель геев Путин и лево-либертарианский гей Гринуолд встречаются в каком-то темном идеологическом лесу и договариваются. А поскольку стремление к основанной на реальности политике разрушается, это пространство созревает для эксплуатации. Именно этой тенденцией надеется воспользоваться Кремль.

Ultimately, many people in Russia and around the world understand that Russian political parties are hollow and Russian news outlets are churning out fantasies. But insisting on the lie, the Kremlin intimidates others by showing that it is in control of defining ‘reality.’ This is why it’s so important for Moscow to do away with truth. If nothing is true, then anything is possible. We are left with the sense that we don’t know what Putin will do next—that he’s unpredictable and thus dangerous. We’re rendered stunned, spun, and flummoxed by the Kremlin’s weaponization of absurdity and unreality.

В конце концов, многие люди в России и во всем мире понимают, что российские политические партии являются пустышками, и что российские СМИ стряпают фантазии. Но настаивая на лжи, Кремль запугивает остальных, показывая, что он способен в полной мере формировать и определять «действительность». Вот почему Москве так важно разделаться с правдой. Если все неправда, то все возможно. И мы остаемся с ощущением того, что не знаем, как Путин поступит дальше — что он непредсказуем, а поэтому опасен. Кремль, взявший на вооружение абсурд и нереальность, ошеломляет нас, приводит нас в замешательство и манипулирует нами.

Оригинал публикации: Russia and the Menace of Unreality
Опубликовано: 09/09/2014 17:17


14 октября 2014 года

Людмила Улицкая: Стыдно за российский народ

Россия каждый день приближает мир к новой войне.

Публикация в немецком еженедельнике "Шпигель" эссе Людмилы Улицкой "Европа, прощай!", по всей видимости, дала российским властям повод для немедленной реакции. Через пару дней после выхода журнала (неполный перевод или пересказ статьи появились в российских СМИ), в ИТАР-ТАСС со странным объяснением была отменена пресс-конференция писательницы, запланированная загодя в связи с присуждением Улицкой – а она один из немногих российских современных авторов, которых хорошо знают за границами бывшего СССР, – Австрийской государственной премии по европейской литературе.

В написанном для "Шпигеля" тексте Улицкая сожалеет о том, что Россия "находится в состоянии войны с культурой, ценностями гуманизма, свободой личности", о том, что страна "больна агрессивным невежеством, национализмом и имперской манией величия": "Мне стыдно за наш парламент, невежественный и агрессивный, за правительство, агрессивное и некомпетентное, за руководителей страны, игрушечных суперменов, поклонников силы и хитрости, мне стыдно за всех нас, за народ, потерявший нравственные ориентиры". Об этом рассказала Людмила Улицкая в интервью русской службе
"Радио Свобода".

– Пару недель тому назад я получила предложение провести пресс-конференцию в ИТАР-ТАСС. Я немножко удивилась, потому что это агентство – такое пафосное и очень официальное место, и обычно я в такие места не попадаю, но я согласилась. Они составили какой-то определенный список журналистов, которых обычно приглашают на такие встречи, но за два часа до начала пресс-конференции мне позвонили и сказали, что она отменяется, потому что в здании прорвало трубу. Я скорее удивлена тому, что меня пригласили, чем тому обстоятельству, что трубу прорвало.

– Ну, организаторов пресс-конференции, видимо, поправили вышестоящие товарищи после вашей публикации в "Шпигеле"?

– И я очень им сочувствую, честно говоря, потому что попасть в такое положение – это довольно неприятно. Они явно хотели поговорить об австрийской премии, поскольку это достаточно интересный сюжет (Улицкая – первый отечественный автор, удостоившийся престижной европейской награды за полвека ее существования. – РС). Видимо, их одернули... Не стану этого наверняка утверждать, поскольку я не сантехник и состояния труб в этом зале не проверяла, но у меня такое впечатление, что организаторов действительно одернули.

– Раз у меня есть такая возможность, я своих формально коллег из ИТАР-ТАСС выручу: что бы вы хотели сказать российским журналистам?

– Я, строго говоря, все, что хочу сказать, – говорю. Недавно я давала интервью Дмитрию Бавильскому, это "Часкор", какие-то мои материалы размещены на сайте русского ПЕН-Центра. Так что я отвечаю на вопросы, когда мне их задают. У меня совсем нет желания заниматься "устной деятельностью", потому что я все-таки считаю, что моя профессия несколько в стороне от актуальной политики, но тем не менее, когда мне задают вопросы, я на них отвечаю.

– Ваша публикация в еженедельнике "Шпигель" – это и есть ответы на некоторые из тех вопросов, которые стоят перед Россией, об отношениях России и Европы. Но почему ваш текст исполнен такого глубокого пессимизма?

– Во-первых, я огорчена тем, что этот текст попал в русские средства массовой информации в таком плохом переводе. Видимо, это был автоматический перевод, потому что это не мой оригинальный текст, а текст обратного перевода. Так что первое огорчение – по поводу корявости перевода, но тут уж ничего не поделаешь. Но вообще ничего нового в этом тексте я не сообщила, не совершила никаких открытий. Это точка зрения, которую разделяют многие мои друзья, и она действительно полна пессимизма, потому что сегодняшняя московская политика такова: мы отдаляемся от Европы, и это очень плохо. Маятник, подобно которому российская политика 300 лет качается – ближе к Европе, дальше от Европы, – имеет определенную амплитуду движений туда-сюда, и вот сейчас мы находимся, видимо, на максимальном отдалении от Европы. Надеюсь, что в какой-то момент маятник качнется в другую сторону, и мы все-таки найдем общие с Европой позиции. Россия не может развиваться вне европейской концепции, я не думаю, что Россия сможет организовать для себя "третий путь". Сегодня сделан выбор между Европой и Китаем – в пользу Китая и, к сожалению, мы идем по пути, который вряд ли принесет России благосостояние, успех, уважение. Это направление в сторону третьего, четвертого, уж и не знаю какого мира, и это печально, с моей точки зрения.

– Вы, писатель, уже не первое десятилетие занимаетесь изучением загадок российской души. То, что сейчас происходит в стране, вас каким-то образом удивило?

– Скорее очень огорчило. Моя поездка за получением этой премии в Австрию оказалась интересной, помимо прочего, еще и потому, что я попала на открытие моцартовского фестиваля в Зальцбурге, на котором присутствовали и выступали многие политики, в частности, президент Австрии и министр культуры Австрии. Я впервые услышала от политиков высокого ранга такую мысль (мне известную, впрочем, но впервые я это из уст политиков услышала), что взаимоотношения между культурой и политикой – как у супругов в давнем браке: они постоянно ссорятся, но не могут друг без друга существовать. И в наше время – это сказал президент Австрии Хайнц Фишер – политика очень нуждается в корректировке со стороны художников, в критическом высказывании, в некотором вкладе деятелей культуры в политическое движение мира. Это меня поразило, потому что я считаю – так оно и есть. Но в нашей стране мы этого совершенно не видим, не слышим и, видимо, никогда не услышим. А культура меж тем совершенно необходима для политики!

– Как вы оцениваете позицию российских деятелей культуры в связи с теми проблемами, которые вас так глубоко волнуют?

– Как раз и об этом шла речь на открытии фестиваля. Там был замечательный доклад австралийского историка Кристофера Кларка об истоках Первой мировой войны, и он говорил о том, с каким воодушевлением европейская культурная элита поддерживала эту войну. Даже такой выдающийся ученый, изменивший представление мира о человеке, Зигмунд Фрейд, был весьма воодушевлен и говорил о том, что никогда не чувствовал себя австрийцем до такой степени, как после начала Первой мировой войны. Разумеется, откат произошел очень быстро, у Фрейда на войне погибли два сына, и вся европейская элита испытала горькое разочарование. Националистический ажиотаж, который охватил европейскую элиту перед Первой мировой войной, рифмуется с тем, что мы сейчас видим у нас в стране. Восторг перед милитаризмом схлынет, но вопрос в том, какую цену заплатят наше и следующее поколение за это безумие. Потому что, конечно, это путь к Третьей мировой войне.

– У вас есть ощущение, что порядочных людей меньше, чем казалось?

– Вы знаете, я очень счастливый человек, у меня замечательные друзья. В кругу моих близких друзей царит полное единомыслие. Что же касается людей, которые сегодня так горячо поддерживают милитаристский дух, то, мне кажется, они тоже не все одинаковы. Одни находятся на службе у государства; будучи деятелями культуры, они руководят театрами, оркестрами, другими разными учреждениями и напрямую зависят от бюджетов, от правительственных дотаций и вообще очень связаны с государством. Они, сохраняя свои коллективы, иногда вынуждены говорить вовсе не то, что думают. Но есть и какое-то количество людей, которые искренне поддерживают эту совершенно безумную, с моей точки зрения, политику. Что делать, такова русская история, так она складывается...

– "Русские патриоты" любят составлять теперь списки "врагов русского народа". Возглавляет эти списки Андрей Макаревич, есть там и коллектив "Радио Свобода". Если вашего имени в этом перечне нет, так только потому, что люди, составляющие такие списки, плохо умеют читать. Если научатся как следует – вас тоже туда внесут. Не пугает такая перспектива?

– По-моему, я уже давно в этих списках, но я на букву "У", поэтому, видимо, вы просто не дочитали до конца... Нет, это меня не пугает. Более того, я даже считаю, что режим, при котором мы все сегодня существуем, очень мягок по отношению к своим противникам. Противников-то не очень много, и я думаю, что хватило бы всего на один железнодорожный эшелон. Это мой давний спор с друзьями – сколько надо эшелонов, чтобы из Москвы выслать куда-нибудь на восток людей, которые не поддерживают сегодняшнюю политику? Я искренне благодарна нашему государству за то, что пока оно еще нас не сажает. Хотя некоторых, особенно больших любителей митинговать, все-таки уже сажают – человек 70, по-моему, политзаключенных в России сидят – но в общем это по русским меркам мягкая политика. Я достаточно хорошо знаю историю; я знаю, как легко любую маленькую тенденцию превратить в общенародное движение с большим визгом одобрения.

– У вас есть какая-то личная связь с Украиной? Или для вас эта страна – просто часть общего, в том числе советского, прошлого?

– Мои бабушка и дедушка жили в Киеве, с Киевом связана жизнь моей семьи. В Киеве довольно большое количество моей дальней родни похоронено, Киев для нашей семьи – это еще и Бабий Яр. Но сама я в Киеве бывала довольно мало, у меня там нет особенно близких друзей, я бы сказала так: ничего личного. Тем не менее, все, что происходит, вызывает ужасное огорчение, и главное – ощущение, что последствия ошибок, которые сейчас совершаются, будут расхлебывать не одно поколение русских и украинцев.

– Как вам в этой непростой ситуации пишется? И о чем пишется сейчас?

– Я начала какое-то время тому назад роман, как я надеюсь, последний, уже по обстоятельствам возраста, но прервала работу на полгода, потому что умерла моя подруга Наташа Горбаневская. В последние месяцы я занималась тем, что составляла сборник ее памяти, и это было для меня чрезвычайно важной работой, которая мне доставила много... не могу сказать – радости, но, во всяком случае, принесла ощущение прощания с человеком, с которым я больше 50 лет дружила. Какое-то проникновение, проход по нашей совместной и несовместной жизни был для меня чрезвычайно важен. Книжка, как мне кажется, получилась очень хорошая, она уже сдана в издательство и выйдет к декабрю, к годовщине Наташиной смерти. Сейчас я снова принимаюсь за свою очень медленную и длинную работу. В Москве я почти не работаю, обычно из города уезжаю, потому что здесь телефон звонит, что-то все время происходит, что-то кому-то нужно, большая суета. Вот уеду в сентябре, поработаю где-нибудь вне Москвы.

– Не скажете хотя бы в двух словах, о чем роман?

– Нет, не могу! Знаете, роман – это всегда такая большая история, что в двух словах все равно не опишешь. Сюжет связан с историей моей семьи, в частности.

С разрешения Людмилы Улицкой и редакции еженедельника "Шпигель" "Радио Свобода" предлагает вашему вниманию оригинальный текст эссе "Европа, прощай!":

Европа, прощай! (зальцбургские впечатления)

Зальцбург, волшебная табакерка, идеальный туристический город, в котором время как будто остановилась – воображение дорисовывает картину прежней, вымершей и ностальгически прекрасной жизни. Река Зальцах, отливающая зеленью, каменный срез горы, крепость на вершине, пара монастырей, несколько соборов, университет – все те же, что и в древности.

Город-миф, город-фантом, город-вымысел. Местные жители носят форму – портье, официантов, горничных, за спинами которых изредка мелькают колпаки поваров. В поле зрения несколько ряженых Моцартом попрошаек в синтетических париках, с маленькими скрипочками, и несколько нищих, уже не ряженых: здешние цыгане, беженцы из Восточной Европы… Только они и напоминают о сегодняшнем дне.

Из аэропорта в гостиницу привез меня шофер с такой внешностью и с таким английским, что дать ему чаевые я не осмелилась. Меня поселили в гостинице "Захер", старинной и роскошной, того жанра, которого чурается моя душа разночинца-интеллигента, – здесь пахло "старыми деньгами", старомодной роскошью, Австро-венгерской империей, тайным и изжившим себя романом аристократии и буржуазии. Узнавание бывшей империи началось прямо от порога, а закончилось на премьере оперы Моцарта "Дон Жуан". Но между этими событиями, утром того же дня состоялось открытие фестиваля.

Тема его – столетие Первой мировой войны, ее неусвоенные уроки. И об этом мне более всего хочется рассказать. Собираясь на это торжественное мероприятие, я спросила моих давних немецких подруг и коллег – переводчицу Ганну-Марию Браунгардт и редактора Кристину Линкс – а не взять ли мне с собой книжечку для чтения, чтобы не умереть от тоски? Они-то прекрасно знают, что у меня от официальных речей начинаются мигрень, аллергия и депрессия одновременно. Но книжечку не взяла – из вежливости. Открылось это мероприятие исполнением австрийского гимна. Я, как и все прочие зрители, встала. И подумала – хорошо вам, австрийцам, музыка вашего гимна моцартовская, а слова гимна написаны в 1947 году приличным человеком, Паулой фон Прерадович.

И тут я испытала легкую зависть: нашего-то гимна, российского, мы давно стыдимся. Первый его вариант, на музыку композитора Александрова, написал Сергей Михалков, поэт-царедворец, в 1944 году. Слова были мощные: "Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиг он нас вдохновил…" Когда Сталина развенчали, тот же Михалков подправил текст – вместо Сталина поставил "партию", догадайтесь какую… С 1955-го по 1970-й пели про партию… С 1971-го по 1991-й исполняли гимн без слов, голая и бодрая музыка Александрова будила по радио всю страну в шесть часов утра… Потом поменялся век, и с 2000 года узаконили еще раз подправленный текст: все тот же Михалков, профессионал из профессионалов, помусолил свой ловкий карандаш, заменил одну пару слов на другую, вместо "партии" вставил слово "Бог" с большой буквы, как теперь у нас, в свежеправославной стране, принято, и теперь мы снова при гимне. И автор, и композитор "почили в Бозе", так что трудно теперь предположить, кто будет делать поправки к следующему… Впрочем, история нашей страны развивается такими кругами и зигзагами, что скоро, кажется, можно будет еще раз освежить гимн, вернувшись к Сталину…

Пока я размышляла, два замечательных актера читали диалог из странного восьмисотстраничного произведения "Последние дни человечества" Карла Крауса, одного из пророчеств о гибели человечества, написанного между 1915 и 1919 годами… Что произошло с миром, если он вспомнил снова о пророчествах столетней давности? Я слушала выступления руководителей Австрии – главы земли Зальцбург, министра культуры, президента республики и проникалась все большим изумлением, которое совершенно непонятно гражданам европейских стран: это были речи культурных образованных людей, и были они гораздо более похожи на речи университетских профессоров, чем на выступления партийных функционеров, к которым мы привыкли от рождения.

Речь шла о взаимодействии культуры и политики, это были размышления о возможной гибели мира, сопоставления двух моментов истории – предвоенного, начала ХХ века, и теперешнего, начала ХХI. Все выступающие так или иначе касались этой темы: энтузиазм народа, шумное одобрение войны в кругу европейских интеллектуалов начала века, редкие голоса протеста… И главное – неслыханный подъем националистических настроений в обществе. При сопоставлении этих двух исторических точек бросается в глаза их опасное сходство: тот же подъем национализма в разных странах, эксплуатация понятия "патриотизма", вскармливание настроений национальной исключительности и превосходства…

Во мне нет никакой ненависти – есть стыд и бессилие. Политика России сегодня – самоубийственная и опасная – представляет собой угрозу в первую очередь для России, но может оказаться триггером новой, Третьей мировой войны

Я, живя в России, это чувствую особенно остро. Я не занимаюсь политикой, но говорю то, что я думаю, в тех случаях, когда меня спрашивают. Именно по этой причине меня определили в "пятую колонну", обвиняют в том, что я ненавижу свою страну, и оправдываться мне глупо и неплодотворно. Во мне нет никакой ненависти – есть стыд и бессилие. Политика России сегодня – самоубийственная и опасная – представляет собой угрозу в первую очередь для России, но может оказаться триггером новой, Третьей мировой войны. В сущности, она уже идет. Локальные войны в Чечне, в Грузии и теперь на Украине – ее пролог. А эпилог скорее всего писать будет некому.

Именно в этот день, следя за выступлениями австрийских руководителей, я вернулась к моим давним размышлениям о природе государства, сходной с природой раковой опухоли. Демократия, у которой есть свои опасные стороны, тем не менее единственный механизм, который в состоянии бороться с этим присущим любому государству свойством. Есть строго ограниченные обязанности, которое общество делегирует государству, правительству, людям, находящимся у власти. Государство по своей природе имеет тенденцию к самосохранению – оно предпринимает огромные усилия, чтобы быть вечным и несменяемым. Государство пускает в рост метастазы в те области, которые ему не принадлежат, в культуру, подчиняя ее своим интересам, в частную жизнь человека, пытаясь манипулировать сознанием. Чем выше уровень демократии, тем большая гарантия контроля общества над государством. В наше время, когда возник мощный механизм управления народными толпами с помощью тотальных средств массовой информации, государство стремится взять под контроль или присвоить себе все СМИ. Именно это произошло в нашей стране. В этом и есть главная опасность демократии – в условиях авторитарного режима она легко становится "управляемой"…

Австрийские политики говорили именно о том, что более всего меня занимает: о взаимоотношении политики и культуры. Но наиболее точно и обоснованно выступил австралийский историк Кристофер Кларк, автор глубокого труда "Сомнамбулы. Как Европа шла на войну", давший блестящий анализ предвоенной ситуации в Европе. Восторг и воодушевление, которое испытали даже выдающиеся интеллектуалы Европы после начала Первой мировой войны, говорят только о том, что даже самый развитой интеллект проигрывает мощи природной агрессии, заложенной в человеке-животном, легко попадает в сети национализма, особой исключительности своего народа. Даже Зигмунд Фрейд был ослеплен блеском этого мнимого величия. Человек, написавший за несколько лет до начала войны "Плата за цивилизацию – чувство вины и недовольство, испытываемое людьми из-за давления своих первобытных инстинктов и неспособности совладать с ними", после объявления войны пишет с восторгом: "Я никогда не чувствовал себя в такой мере австрийцем, как сейчас". У него оставалось время для размышлений: во время Первой войны он потерял двух сыновей, а Вторая мировая вынудила его покинуть столь любимую Австрию… Но в те годы восторг Фрейда разделяли Томас Манн, Музиль, Гофмансталь, видевший в войне очищение от буржуазности и застоя. Так люди культуры, всегда работавшие противовесом политики, предавали свое предназначение, пренебрегая собственными нравственными ориентирами. Выбор сегодня стоит не между войной и миром, а между войной и полным уничтожением человечества. Мир сегодня разделился не на белых и черных, евреев и арабов, мусульман и христиан, бедных и богатых, образованных или невежественных, а на тех, кто это понимает, и на тех, кто отказывается это понимать.

Цивилизация зашла в тупик: агрессия, заложенная в природу человека, не укротилась достижениями науки, просвещения, познания, искусства. Казалось, что культура может укротить эту самоубийственную страсть к самоуничтожению, но боюсь, у человечества уже не осталось времени… Сама по себе цивилизация, ее выдающиеся технические достижения ничего не значат, кроме возможности провести полное взаимоуничтожение в короткий срок. Нам уже не свалить вины на мистические силы зла, Дьявола с его прислужниками – в недавнем фильме "Фауст" великого режиссера Сокурова человеку поставлен новый диагноз, которого Гете не знал: зло, живущее в глубинах человеческой души, превосходит все, что христианское богословие приписывало Дьяволу.

Человек победил Дьявола по концентрации зла и более не нуждается в устаревшей концепции инфернальной природы зла, справляясь собственными силами. Иозеф Остермайер, министр культуры Австрии, вспоминает имена тех, кто поднял свой голос против Первой мировой войны, – Стефана Цвейга, Оскара Кокошко, Берту фон Зутнер. Это было незначительное меньшинство, но никто сегодня не может предсказать, как повернулось бы развитие Европы, если бы этой точки зрения придерживалось в то время большинство интеллигенции.

Программа открытия Зальцбургского фестиваля продолжается. Звучит музыка Рихарда Штрауса, песни на музыку Антона Веберна. И музыка продолжает этот разговор о жизни и смерти. Другой темы у сегодняшнего искусства уже нет. В конце вечера президент Австрии Хайнц Фишер произнес слова огромной важности: "Сегодня нет такого противопоставления культуры и политики. Люди культуры выступают часто против политики, против неонацизма. Политика и культура как партнеры в многолетнем браке: ссорятся, конфликтуют, но существовать друг без друга не могут; это очень важно, чтобы художники сохраняли критическое отношение к действительности". Устами австрийского президента политика впервые на моей памяти апеллирует к культуре. Может быть, уже поздно.

Последнее, что хотелось бы мне сказать: я живу в России. Я русский писатель еврейского происхождения и христианского воспитания. Моя страна сегодня объявила войну культуре, объявила войну ценностям гуманизма, идее свободы личности, идее прав человека, которую вырабатывала цивилизация на протяжении всей своей истории. Моя страна больна агрессивным невежеством, национализмом и имперской манией. Мне стыдно за наш парламент, невежественный и агрессивный, за правительство, агрессивное и некомпетентное, за руководителей страны, игрушечных суперменов, поклонников силы и хитрости, мне стыдно за всех нас, за народ, потерявший нравственные ориентиры.

Культура потерпела в России жестокое поражение, и мы, люди культуры, не можем изменить самоубийственной политики нашего государства. В интеллектуальном сообществе нашей страны произошел раскол: снова, как в начале века, против войны выступает меньшинство. Моя страна каждый день приближает мир к новой войне, наш милитаризм уже поточил когти в Чечне и в Грузии, теперь тренируется в Крыму и на Украине. Прощай, Европа, боюсь, что нам никогда не удастся войти в европейскую семью народов. Наша великая культура – наш Толстой и Чехов, наш Чайковский и Шостакович, наши художники, артисты, философы, ученые – не смогли развернуть политики религиозных фанатиков коммунистической идеи в прошлом и алчных безумцев сегодня.

Триста лет мы, люди культуры, питались от одних источников – наш Бах и наш Данте, наш Бетховен и наш Шекспир, – мы не теряли надежды, но сегодня нам, людям российской культуры, той ее малой части, которой я принадлежу, остается сказать только одно: "Прощай, Европа!"


12 октября 2014 года

Борис Немцов: Проект «Новороссия» закрыт, авантюра Путина провалилась

Можно подвести итоги.

«Проект «Новороссия» закрыт, - пишет в своем аккаунте в социальной сети «Фейсбук» один из лидеров российской оппозиции Борис Немцов. - Путин поручил вернуть 17.6 тысяч военных в места их постоянной дислокации. Можно передохнуть и подвести некоторые итоги. Они ужасны. Ни одна из целей, обозначенных Путиным не достигнута».

Политик перечисляет итоги войны в Донбассе для президента России:

«Хотел привязать Украину к России, добиться ее вхождения в ТС. Получил ровно обратное, Украина выбрала европейский вектор и никогда не вернется в орбиту путинского влияния.

Хотел добиться нейтралитета Украины, сохранить ее внеблоковый статус. Полный провал. Сейчас уже ясно, что Украина плотно и надолго связана с НАТО. Проходят совместные учения Украина-НАТО, налаживается военно-техническое сотрудничество с Альянсом.

Хотел уважения со стороны украинского народа. Получил врага на долгие годы и Путин-х...ло.

Хотел «Новороссию» от Донецка до Одессы. Получил меньшую часть Донецкой и Луганской областей.

Хотел коридор в Крым через Мариуполь. Получил отпор и окопы, которые рыли русские люди в Мариуполе чтобы не пропустить оккупанта.

Хотел, чтобы как в Крыму, без единого выстрела, получил 4000 убитых с той и другой стороны.

Хотел, чтобы экономика России не пострадала. Получил бегство капитала более 100 млрд долларов, 40 рублей за доллар (девальвация более 20%) и двузначную инфляцию на продукты. А также полный застой в экономике без инвестиций и инноваций.

Хотел поддержки со стороны имперцев и националистов (типа Гиркина и Спутника и Погрома) - получил крайнее с их стороны раздражение и титул предателя».

Борис Немцов подчеркнул, что больше заработал на войне в Украине белорусский диктатор, а Путин стал изгоем.

«Хотел остаться признанным в мировой политике, - пишет он. - Стал изгоем. Из «Восьмерки» выгнали, никуда не приглашают, вся братва под санкциями, никто, кроме Луки и Назарбаева общаться не хочет. Да и те поддерживают единство Украины и требуют денег. Особенно преуспел Александр Григорьевич - получил 3,5 млрд долларов в год из российского бюджета и сообщил при этом, что Россию надо поделить между Монголией и Казахстаном.

Единственное что хотел и получил, так это высокий рейтинг, основанный на имперской истерике и циничной лжи агитпропа. Но это не надолго. Скоро народ поймет, что цены выросли, а доходы нет. Свалить все на Обаму долго не получится.

Вот так он всех переиграл... В первую очередь, Россию».

12 October 2014 @ 08:06 am
October 12, 2014

From the Fall Issue "Secrecy + Security"

By Andrei Soldatov and Irina Borogan

MOSCOW—In March 2013, the Bureau of Diplomatic Security at the U.S. State Department issued a warning for Americans wanting to come to the Winter Olympics in Sochi, Russia next February: Beware of SORM. The System of Operative-Investigative Measures, or SORM, is Russia’s national system of lawful interception of all electronic utterances—an Orwellian network that jeopardizes privacy and the ability to use telecommunications to oppose the government. The U.S. warning ends with a list of “Travel Cyber Security Best Practices,” which, apart from the new technology, resembles the briefing instructions for a Cold War-era spy:

Consider traveling with “clean” electronic devices—if you do not need the device, do not take it. Otherwise, essential devices should have all personal identifying information and sensitive files removed or “sanitized.” Devices with wireless connection capabilities should have the Wi-Fi turned off at all times. Do not check business or personal electronic devices with your luggage at the airport. … Do not connect to local ISPs at cafes, coffee shops, hotels, airports, or other local venues. … Change all your passwords before and after your trip. … Be sure to remove the battery from your Smartphone when not in use. Technology is commercially available that can geo-track your location and activate the microphone on your phone. Assume any electronic device you take can be exploited. … If you must utilize a phone during travel consider using a “burn phone” that uses a SIM card purchased locally with cash. Sanitize sensitive conversations as necessary.

The list of recommendations ends with the advice to discard the user’s phone and SIM card before returning. The instruction might seem like overreaction, but far from it. Anyone who wants to attend the Olympics needs a Spectator pass, which requires registering on the official Sochi 2014 site, a procedure that includes taking a photo. What is curious is that when clicking to take a photo, a MacBook immediately warns the user that the site “is requesting access to your camera and microphone. If you click Allow, you may be recorded.”

But the Russian surveillance effort is not limited to the Sochi area, nor confined to foreigners. For years, Russian secret services have been busy tightening their hold over Internet users in their country, and now they’re helping their counterparts in the rest of the former Soviet Union do the same. In the future, Russia may even succeed in splintering the web, breaking off from the global Internet a Russian intranet that’s easier for it to control.


Over the last two years, the Kremlin has transformed Russia into a surveillance state—at a level that would have made the Soviet KGB (Committe for State Security) envious. Seven Russian investigative and security agencies have been granted the legal right to intercept phone calls and emails. But it’s the Federal Security Service (FSB), the successor to the KGB, that defines interception procedures, and they’ve done that in a very peculiar way.

In most Western nations, law enforcement or intelligence agencies must receive a court order before wiretapping. That warrant is sent to phone operators and Internet providers, which are then required by law to intercept the requested information and forward it to the respective government agencies. In Russia, FSB officers are also required to obtain a court order to eavesdrop, but once they have it, they are not required to present it to anybody except their superiors in the FSB. Telecom providers have no right to demand that the FSB show them the warrant. The providers are required to pay for the SORM equipment and its installation, but they are denied access to the surveillance boxes.

The FSB has control centers connected directly to operators’ computer servers. To monitor particular phone conversations or Internet communications, an FSB agent only has to enter a command into the control center located in the local FSB headquarters. This system is replicated across the country. In every Russian town, there are protected underground cables, which connect the local FSB bureau with all Internet Service Providers (ISPs) and telecom providers in the region. That system, or SORM, is a holdover from the country’s Soviet past and was developed by a KGB research institute in the mid-1980s. Recent technological advances have only updated the system. Now, the SORM-1 system captures telephone and mobile phone communications, SORM-2 intercepts Internet traffic, and SORM-3 collects information from all forms of communication, providing long-term storage of all information and data on subscribers, including actual recordings and locations.

Over the last six years, Russia’s use of SORM has skyrocketed. According to Russia’s Supreme Court, the number of intercepted telephone conversations and email messages has doubled in six years, from 265,937 in 2007 to 539,864 in 2012. These statistics do not include counterintelligence eavesdropping on Russian citizens and foreigners.
At the same time, Moscow is cracking down on ISPs that don’t adhere to their SORM obligations. We discovered Roskomnadzor (the Agency for the Supervision of Information Technology, Communications, and Mass Media) statistics covering the number of warnings issued to ISPs and telecoms providers. In 2010, there were 16 such warnings, and there were another 13 in 2011. The next year, that number jumped to 30 warnings. In most cases, when the local FSB or prosecutor’s office identified shortcomings, they sent the information to Roskomnadzor, which warned the ISP. Penalties for failure to meet their obligations are swift and sure. First, the ISP is fined, then if violations persist, its license may be revoked.


In 2011-2012, while protesters flooded Moscow’s streets, the phones of a number of Russian opposition leaders and members of the State Duma were hacked. Recordings of their private telephone conversations were even published online. On December 19, 2011, audio-files of nine tapped phone calls of Boris Nemtsov, a former deputy prime minister and now a prominent opposition leader, were posted on the pro-government site Nemtsov requested an official investigation. As yet, none of the leakers have been found or prosecuted, and the official investigation has not identified a single culprit.

Such victims have no doubt they were bugged and filmed by security services, but only in the fall of 2012 did the first clear indication emerge that SORM was used to wiretap opponents of President Vladimir Putin. On November 12, 2012, Russia’s Supreme Court upheld the right of authorities to eavesdrop on the opposition. The court ruled that spying on Maxim Petlin, a regional opposition leader in Yekaterinburg, was lawful since he had taken part in rallies that included calls against extending the powers of Russia’s security services. The court decided that these were demands for “extremist actions” and approved surveillance and telephone interception.


After securing the legal ability to snoop on mobile phones and emails, the Russian secret services targeted social networks next. Immediately after the Arab Spring, they were tasked with finding a response to the threat of political stability ostensibly posed by social networks. In August 2011, at an informal summit of the Collective Security Treaty Organization (CSTO), a regional military alliance led by Moscow, in Astana, Kazakhstan, the main topics of discussion were the revolutions in the Middle East and the role played by social networks. The summit, which was attended by then Russian president Dmitry Medvedev, adopted a confidential document recognizing the potential danger of social media in the organization of protests in Russia.

But nobody in the Kremlin and security services seemed to have any strategies in place in December 2011, when mass protests broke out in Moscow prompted by Putin’s campaign to return to the presidency. All the FSB could muster was a fax, signed by the chief of the St. Petersburg FSB department, to Pavel Durov, a founder of the Russian social network VKontakte, requiring him to neutralize the websites of protest groups. Durov refused.

On March 27, 2012, this failure to find the means to deal with protesters’ activities on social networks was admitted by the first deputy director of the FSB, Sergei Smirnov. At a meeting of the regional anti-terrorist group operating within the Shanghai Cooperation Organization—a broad group of nations that includes most CSTO states as well as China—Smirnov referred directly to the challenge posed by the Arab Spring. “New technologies [are being] used by Western special services to create and maintain a level of continual tension in society with serious intentions extending even to regime change. … Our elections, especially the presidential election and the situation in the preceding period, revealed the potential of the blogosphere.” Smirnov stated that it was essential to develop ways to react to such technologies and confessed that “this has not yet happened.”

The Kremlin’s goal was to use any available type of regional security alliance to build a system of regional cybersecurity—a plausible pretext to help Central Asian states protect themselves and Russia from the fallout of Arab Spring movements. The Russian secret services launched several programs to control what’s published on the Internet. The FSB, the Interior Ministry, the Foreign Intelligence SVR, and the Investigative Committee (the Russian analog of the FBI) have new software systems to monitor social networks and identify participants in online debates. But apparently it’s the FSB’s Center for Information Security that has taken the lead in policing what Russians are allowed to read and write.

A gloomy, monumental building on the corner of Lubyanka Square and Myasnitskaya Street houses the FSB’s counterintelligence department. This looming fortress, built in the 1980s as the KGB’s IT Center, forms a part of a row of buildings, known as the Lubyanka, where thousands of dissidents were imprisoned and interrogated back in the days of the feared Lavrentiy Beria, Stalin’s hated spymaster. Initially the Center was responsible for protecting computer networks and tracking down hackers, but in the late 2000s, it was tasked with monitoring social networks and the Internet as a whole.

The Commonwealth of Independent States (CIS), a regional organization made up of nine former Soviet states, uses special analytical search systems developed by Russian programmers. Called “Semantic Archive,” the system is produced by the Russian firm Analytic Business Solutions. On the first floor of the Stalin-era yellow brick building, more than 20 programmers headed by 37-year old Denis Shatrov are busy updating Semantic Archive. Not long after the release of the first version in 2004, it was installed in the Russian Security Council and Ministry of Defense headquarters, as well as the FSB and the Interior Ministry. “From the beginning we aimed our systems at the security services,” says Denis Shatrov, a trained programmer who founded the company in 2004. “We thought that if we worked with them, then we would also attract business from our intelligence services and those of our competitors too.” Shatrov told us that he began developing analytic systems in the mid-90s with his father, the director of a factory that produced automated steering systems for spacecraft. Then they began to produce simulation systems—for electoral and economic applications. Their success came in 1999 when they sold their product to the Ukrainian President Kuchma’s situation room for use in his successful campaign for a second term. In the mid-2000s father and son separated, the elder Shatrov specializing in economic modeling, Denis in media analysis.

The idea of its most  popular product, Semantic Archive, is to monitor any sorts of open data—media archives, online sources, blogs, and social networks—for key words and then to produce analyses, most famously, by building charts of connections. As it boasts on the company’s own website, “the system uses this raw information to extract objects of interest (certain persons, organizations, corporate brands, regions, etc.), their actions and relationships.”

Semantic Archive is not the only product used by the Russian security services to monitor social networks, but all of them seem to share the same fundamental flaw. These systems were developed for searching structured computer files, or databases, and only afterwards adapted, some more successfully than others, for semantic analysis of the Internet. Most of these systems were designed to work with open sources and are incapable of monitoring closed accounts such as Facebook.

The FSB discovered early on that the only way to deal with the problem was to turn to SORM. The licenses require businesses that rent out site space on servers to give the security services access to these servers via SORM, without informing site owners. With this provision, the FSB has had few problems monitoring closed groups and accounts on Russian social networks Vkontakte and Odnoklassniki. But Facebook and Twitter are not hosted in Russia and that has posed a real challenge for surveillance.


In November 2012, Russia acquired a nationwide system of Internet-filtering. The principle of Internet censorship wasn’t new to Russian authorities. Since 2007, regional prosecutors have implemented court decisions requiring Internet providers to block access to banned sites accused of extremism. But this had not been done systematically. Sites blocked in one region remained accessible in others. The Single Register, officially introduced on November 1, 2012, aimed to solve this problem. Three government agencies—the Roskomnadzor, the Federal Anti-Drug Agency, and the Federal Service for the Supervision of Consumer Rights and Public Welfare—submit data for the government’s black list of sites. Service providers are then required to block access to each such site within 24 hours.

Since last November, hundreds of websites have been banned from the Russian Internet. The list ranges from the lighthearted Australian viral YouTube hit “Dumb Ways to Die” to Absurdopedia (the Russian version of Uncyclopedia). Even the parody web site Gospoisk ( was blocked. The site was a fake search engine, ostensibly created with government support, structured so that when a visitor types a query in the search box, he is asked to enter his first and last name, patronymic, passport details, address, and the reason for the request. Since it was a parody, this data evaporated into the ether.

The new Internet monitoring law has had some substantial offline consequences as well. Institutions providing public access to the Internet—schools, libraries, Internet cafés, and even post offices—have been targeted for law enforcement inspections to check for computers containing software that might allow access to banned websites. This problem took on a new urgency, especially in the Muslim-dominated region of the North Caucasus after the appearance of a YouTube video in September 2012 called The Real Life of Muhammad that was viewed as a direct insult to the Prophet Muhammad. Russian authorities promptly blocked the entire website in some regions. That made global Internet service providers much more cooperative with Russian requests. Google removed the video from YouTube on December 26. Then Twitter blocked an account that promoted drugs on March 15 and on March 29. Facebook took down a page called Club Suicide rather than see the entire network blacklisted by the Russians.

The apparent readiness of global services to cooperate with the Russian government seems to provoke the authorities to push increasingly in the Chinese direction, especially in dealing with social networks. Moscow is attempting to force international social networking companies into Russia’s national jurisdiction.

Then, right on time, Edward Snowden appeared on the world stage. The NSA scandal made a perfect excuse for the Russian authorities to launch a campaign to bring global web platforms such as Gmail and Facebook under Russian law—either requiring them to be accessible in Russia by the domain extension .ru, or obliging them to be hosted on Russian territory. Under Russian control, these companies and their Russian users could protect their data from U.S. government surveillance and, most importantly, be completely transparent for Russian secret services.

Russia wants to shift supervision and control of the Internet from global companies to local or national authorities, allowing the FSB more authority and latitude to thwart penetration from outside. At December’s International Telecommunications Union (ITU) conference in Dubai, Moscow tried to win over other countries to its plan for a new system of control. The key to the project is to hand off the functions of managing distribution of domain names/IP-addresses from the U.S.-based organization ICANN to an international organization such as the ITU, where Russia can play a central role. Russia also proposed limiting the right of access to the Internet in such cases where “telecommunication services are used for the purpose of interfering in the internal affairs or undermining the sovereignty, national security, territorial integrity, and public safety of other states, or to divulge information of a sensitive nature.” Some 89 countries voted for the Russian proposals, but not the United States, United Kingdom, Western Europe, Australia, or Canada. The result is a stalemate.

Web services would be required to build backdoors for the Russian secret services to access what’s stored there. Prominent Russian MP Sergei Zheleznyak, a member of the ruling United Russia party, has called on Russia to reclaim its “digital sovereignty” and wean its citizens off foreign websites. He said he would introduce legislation this fall to create a “national server,” which analysts say would require foreign websites to register on Russian territory, thus giving the Kremlin’s own security services the access they have long been seeking. Of course, building such a national system would defeat the global value of the Internet.


Fearing Arab Spring-style uprisings, former Soviet republics have looked to Moscow for guidance on dealing with free speech in cyberspace. On June 15, 2011 Nursultan Nazarbayev, president of Kazakhstan, proposed the idea of an alliance-wide cyber police force at the opening of the Shanghai Cooperation Organization summit in Astana. He added that it was time to include the concept of “electronic borders” and “e-sovereignty” in international law.

Ten months later, at a second SCO summit, member states agreed on joint measures to be taken by their secret services to “prevent and disrupt the usage of the Internet for terrorist, separatist, and extremist purposes.” In turn, the Collective Security Treaty Organization of the CIS countries established a working group on information security and launched a series of joint operations by secret services of member-states. The operation was called PROKSI, and Nikolai Bordyuzha, secretary general of the CSTO, reported that it has led to the shutdown of 216 websites in Russia alone.

But the leaders of these countries clearly understand that censorship and Internet-filtering should be combined with surveillance. After all, they share the same Soviet legacy. When the Soviet Union collapsed, the KGB’s regional branches became the security services of the newly independent states. But they retained the KGB’s operational  DNA, which is apparent in the CIS states’ continued use of Soviet and Russian terminology for surveillance operations. The term ORM, or Operative-Investigative Measures, was kept by all CIS countries. At the same time, the Russian approach to “lawful interception” has been adopted in Belarus, Ukraine, Uzbekistan, Kyrgyzstan, and Kazakhstan. And over the last three years Belarus, Ukraine, and Kyrgyzstan have all updated their national interception systems, modeled after the Russian SORM.

In March 2010, Belarusian president Alexander Lukashenko introduced SORM into his country. Two years later, the national telecom operator Beltelecom installed SORM on its data network. In late 2010, Ukraine updated its national requirements for SORM equipment. And in August 2012, Kyrgyzstan updated its network to make it virtually identical to the Russian interception system—in all, bringing tens of millions of new individuals under potential surveillance by security services.

Meanwhile, the export of Russian surveillance procedures and equipment in many cases also means exporting Russian technology, giving homegrown manufacturers natural advantages over their Western counterparts. This, in turn, has led to the growing presence of Russian advisers. SORM is also not the only surveillance technology imported from Russia to the other CIS countries. The Semantic Archive, the favorite technology of monitoring social networks, was installed in Ukraine, Belarus, and Kazakhstan—much to the delight, and profit, of Denis Shatrov.

The further localization of the Internet is likely. Soon, we will end up with a Balkanization of what was once a global internet, replaced by a collection of national or regional internets. Local security services will sell their various surveillance technologies and strategies. Governments will be delighted to extract more controls, with the global Internet services themselves being driven in the same direction of increased fragmentation by the very logic of the advertising business which requires ever finer targeting and accountability of their audience. Russian customers are led to, not because it’s established by the Kremlin or the FSB, but because Google can target ads with more precision. In the future, however, it could be the FSB directing your Internet travels.

Today, global Internet platforms are rightly considered public services, and for the benefit of the public or its institutions. To keep web services and products, not to mention the information they carry, both transparent and global, companies and countries need to resist pressure to fragment the Internet.

The World Wide Web must keep its first W. It is in the interest of all those trying to spread the ideas of democracy around the world.

A joint investigation by Agentura.Ru, CitizenLab,
and Privacy International



Andrei Soldatov and Irina Borogan are Russian investigative journalists who cover the operations of Russian security services. They are co-founders of the website Agentura, which chronicles the services’ activities. They also co-authored The New Nobility: The Restoration of Russia’s Security State and the Enduring Legacy of the KGB (Public Affairs, 2011).

[Photo courtesy of Maarten Dirkse]


9 октября 2014 года

Экс-сенатор Пугачев назвал российских бизнесменов «крепостными Путина»

Россия находится в состоянии войны, а ее президент думает, что «частный собственник может только печь булочки».

Бывший сенатор Сергей Пугачев, который находится в международном розыске по делу Межпромбанка, считает, что в России не существует частной собственности, а все бизнесмены являются «крепостными Путина», передает РБК.

В интервью The Financial Times он заявил, что крупный бизнес не может жить так, как раньше, потому что «страна находится в состоянии войны». Издание отмечает, что это первое интервью, которое бизнесмен дал после того, как государство в 2012 году «конфисковало его судостроительную империю».

Пугачев выразил мнение, что экономика России преобразована в феодальную систему, в которой бизнесмены являются лишь номинальными владельцами своих активов. «Сегодня в России нет частной собственности. Есть только крепостные, принадлежащие (президенту России Владимиру) Путину», – считает бывший банкир.

«Страна находится в состоянии войны, и поэтому крупный бизнес не может жить как раньше. Ему приходится жить по законам войны», – сказал он.

Бывший владелец ЗАО «Объединенная промышленная корпорация» (ОПК) считает, что потеря его судостроительных активов была частью кампании, которая началась в 2003 году с атаки государства на ЮКОС Михаила Ходорковского и длится до сих пор: он упомянул арест акций «Башнефти», принадлежащих АФК «Система» Владимира Евтушенкова.

По его словам, «нет смысла пытаться понять, какую ошибку совершил Евтушенков – это просто система начинает пожирать сама себя».

Пугачев утверждает, что Путин демонстрирует «фундаментальное непонимание концепции частной собственности». Он привел в пример визит президента на атомный ледокол, построенный на одной из его верфей.

«Я помню его удивление. Там были бассейны, сады, оранжереи на борту. Это был ледокол, который стоил более $1 млрд. Но для него это было непонятно. По его мнению, частный собственник может печь булочки, но не может строить ледоколы и военные корабли», – рассказал Пугачев.

07 October 2014 @ 05:03 pm
7 октября 2014 года